Революционер? Мессия? Замаскированный нацист? Германия разбирается, кем на самом деле был Йозеф Бойс — человек, посадивший 7000 дубов и объявивший художником каждого.

«Я считал его левым — какое недоразумение!» — сокрушается в интервью журналу Der Spiegel биограф Йозефа Бойса, швейцарский автор Ханс-Петер Ригель. Бойсу — сто. О нем пишут практически все немецкие СМИ — кто с придыханием, кто нарываясь на конфликт. Вторых меньше. «Пора очистить Бойса от самого Бойса» — звучит из уст профессора искусств в одной из радиопередач, и это уже, считай, революция. Речь в дискуссии о том, как показывать новому поколению работы художника. Сопровождать, как обычно, комментариями самого Бойса или не давить авторитетом, сами разберутся?

Бойс — канонизированный, но  давно уже не «неприкасаемый». Начиная с 1990-х, когда выяснилось, что один из его базовых мифов, история о нем как о сбитом в 1944-м над Крымом немецком летчике, которого подобрали и несколько дней, отпаивая медом, смазывая жиром и кутая в войлок, спасали от смерти крымские кочевники-татары, — фейк от начала и до конца. Самолет упал, но татар не было, Бойса нашли свои — уже через день он очнулся в немецком госпитале с легким сотрясением мозга. Одни возмутились, другие смутились, но в итоге помирились на том, что история эта для художника очень важна, так что пусть будет. Но дальше стало хуже. 

В 2008-м швейцарский историк искусств Беат Висс опубликовал в берлинском журнале Monopol блестящее, но очень сердитое эссе Der ewige Hitlerjunge –«Вечный гитлерюгенд», в котором указывал на то, что работы Бойса могут транслировать опасную идеологию. Во-первых, Бойс, сохранивший романтические воспоминания о детстве в гитлерюгенде, «в своем коричневом по духу времени плавал как рыба в воде». Во-вторых, увлекался антропософией Рудольфа Штайнера, идеи которого о расовом превосходстве и особой миссии немецкого народа ядовиты даже в гомеопатических дозах.  

В 2012-м один из музейщиков обратился к парламенту и мэру города Крефельда с просьбой не называть площадь именем Йозефа Бойса, ссылаясь на то, что в его политическом мышлении много темных сторон. В 2013-м случился главный связанный с Бойсом скандал: вышла книга Ханса-Петера Ригеля «Бойс», из которой стало известно о пожизненных контактах художника с бывшими нацистами. Одни просто окружали его, стремясь оказаться на правильной стороне, как многие нацистские оборотни, подавшиеся после войны кто в экологи, кто в демократы. Другие входили в ближний круг. 

Один — бывший член NSDAP Карл Фастабенд — помогал Бойсу готовить для выставки Dokumenta 5 его важнейшую «социальную скульптуру» — «Организацию за прямую демократию через референдум».

Другой бывший нацист, Август Хаусляйтер, стал вместе с Бойсом соучредителем партии зеленых, третьему — видному коллекционеру и меценату — мы обязаны собранием работ Бойса в берлинском музее современного искусства Hamburger Bahnhof. Тесть, видный профессор-зоолог, сделавший карьеру при Гитлере и не устававший пиарить «великую биологическую задачу» немецкого народа — очистить тело нации от инородных примесей, — хорошо, не считается. Родственников жены не выбирают.

Книга Ригеля, как бомба замедленного действия, работает до сих пор — фотографии, на которых Бойс ужинает с экс-нацистами, из сознания стереть не могут даже самые лояльные к Бойсу комментаторы — это влияет. Ригель тоже не может успокоиться — выпустивший в 2018 г. уже три тома компромата на Бойса, он готовит к изданию четвертый. «Почему бы вам не оставить его в покое?» — интересуется Der Spiegel. Потому, отвечает Ригель, что Бойс — выдающийся художник и заслуживает, чтобы его увидели целиком.

Автор эссе «Вечный гитлерюгенд», которое Monopol перепечатал в преддверии года Бойса, тоже призывал, но еще в 2008-м, «функционеров от арт-бизнеса» к ответственности. Отвечать за подмену направления поезда, в который Бойс сел в своем коричневом детстве, придется им, хорошо потрудившимся «на путях». Бойс, замечает автор, избежал разоблачения, потому что умер в 1986-м. 

Кураторы, собравшие программу года Бойса в Германии как непрекращающийся марафон из выставок, мероприятий и проектов, представляют Бойса иначе. Масштабно, но как расчлененный на темы для диссертаций культовый объект («Бойс и шаманы», «Бойс и антропософия», «Бойс и демократия» и т. д.). Кажется, только выставка «Каждый человек — художник» в музее современного искусства К20 в Дюссельдорфе, выбивается из этого ряда — при том, что на самом деле главная.  

Лучшего и более актуального имиджа Бойсу и пожелать нельзя. Предтеча нового экологического сознания, он выступает здесь в жанре «революция продолжается», возглавляя отряд спасающих планету активистов. Анджела Дэвис, Грета Тунберг, Мишель Уэльбек и художница, которая 30 лет назад организовала «Бюро по уборке города», — все они художники в смысле и духе Бойса, который взял однажды гвозди, молоток и в одной из своих акций Transsibirische Bahn (1970) приколотил картину «лицом» к стене.

Сильнее, наверное, была только акция Лютера, когда он прибивал тезисы новой веры к дверям старой церкви. Выставка и смотрит на Бойса как на реформатора, взявшегося менять мир с помощью искусства, которое понималось им по-новому. Из элитарного занятия для привилегированных, поцелованных музами и выученных в академиях оно превращалось в будничный, но творческий труд каждого человека. Неважно, пекарь ты или аптекарь, ты можешь создать произведение современного искусства — не как картинку для музея, а как идеи и инициативы, меняющие саму жизнь. К лучшему.

Тренировать способность видеть и реализовывать новые идеи через механизм прямой демократии — третий, по Бойсу, путь общественного развития после равно облажавшихся коммунизма и капитализма. Йозеф Бойс был готов признать художника в каждом, кто того пожелает. Для этого сто дней подряд на выставке Documenta общался со всеми, кто заходил в его дискуссионное бюро. Для этой же цели потребовал от руководства дюссельдорфской академии искусств зачислить на свой курс всех желающих. Что стоило Бойсу профессуры, но вывело на первые полосы газет и в лидеры студентов. Постеры с его изображением в шляпе, джинсах и рыболовном жилете они растащили по общежитиям, а пылкие речи — на аффирмации:

То, что мир посредством искусства можно не только изменить, но и спасти, Бойс не уставал твердить и доказывал это не только словом, но и делом. Мастерил аптечки из войлока и метил красным крестом рисунки, стилизуя себя — художника — как скорую общественную помощь и медбрата. Дрался на боксерском ринге за «прямую демократию». Наконец, занялся тем, что всегда считал лучшим делом для человека, — садоводством. После акции «7000 дубов» на седьмой «Документе» город Кассель получил роскошную дубовую аллею, а цитатник афоризмов Бойса пополнился парой новых шедевров: «Идеи укореняются» и «Градоозеленение вместо градоуправления». Первое дерево Бойс посадил сам — как простой смертный, а не спустившийся с Олимпа символически помахать лопатой художник-гений. Это был хороший пример. И социальной скульптуры, и непосредственно вмешавшегося в жизнь искусства. Кому такой не понравится? 

И все же этот Бойс, подогнанный под запросы биогенерации, — такая же проекция, как и Бойс, скроенный как тайный нацист и заговорщик, мечтающий чучелом-тушкой протащить в будущее Третий рейх хоть под видом «социальной скульптуры». 

С призывавшим «показать свои раны» (Zeige deine Wunder, инсталляция 1976) Бойсом и его медикаментами, войлоком, жиром и медом чуть ли не в каждой вещи послевоенная Германия связывала надежды на исцеление своей главной, нацистской, травмы. Ездил же он в Америку, где, ни разу не ступив на проклятую землю, прямо из самолета пересел в карету скорой помощи и потом три дня, запершись в галерее, замаливал американскую вину перед живым койотом — священным животным у индейцев. Кто, как не он, отработает немецкую? И вдруг выясняется, что исцеляющий от коричневых пятен, возможно, и сам не без них. Переварить это трудно и очарованным, и разочарованным. Все равно что расстаться с главной связанной с Бойсом надеждой — на спасение. Одни пытаются вернуть памятник героя на постамент, другие — свалить окончательно. Где правда? Как всегда — посередине.  

Всякому, кто захочет составить мнение о Бойсе и его работах, придется теперь как-то протискиваться между этими двумя пока не договорившимися между собой интерпретациями, как между Сциллой и Харибдой. И попытаться, не читая ничьи комментарии — ни Бойса, ни его интерпретаторов, — без предубеждения и подозрений взглянуть на какой-нибудь его культовый объект, на лампочку, например, соединенную с лимоном. И просто увидеть ее — без подозрений, связана она с какими-то опасными арийскими архетипами или нет. Хотя теперь это, конечно, уже вряд ли удастся.

За два года до смерти Бойс в интервью журналу Der Spiegel рассказал еще одну чудесную историю, помогающую кое-что разузнать о его мифотворчестве. Бойса спросили, как он вообще додумался так радикально расширить понимание того, что такое искусство. Когда ему было четыре года, поведал Бойс, перед ним появилась странного вида сущность и сообщила, что именно ему предстоит развить определение искусства. «Это был ангел», — резюмировал художник. «И приходил еще?» — подобрал челюсть журналист. «А как же. И не раз».

Речь, конечно, не о фактической встрече с ангелом или выдумке. Бойс пытается в максимально универсальной форме притчи — в духе евангельских — донести мысль о том, что «увидеть идею» (нового искусства в данном случае) — это все равно что увидеть ангела. Так же невероятно и чудесно. Идею нельзя выдумать, она просто приходит, спускается как «некая сущность». И приходит не раз, если ты открыт — как ребенок.

Точно так же бойсовский миф о спасении несет важный для него месседж о самой возможности чудесной трансформации. В своей фантазии Бойс сделал себя тем, кем он, бортовой радист, не был — летчиком, тем, кто на самом деле погиб в тот день при падении самолета. Критиков Бойса этот момент возмущает больше всего — сделал себя  летчиком! Как будто все еще хотел отражаться в глазах пацанов из гитлерюгенда настоящим героем! Что с них взять, с этих щенков Гитлера?  

Может, и не без этого, но неважно — Бойс оттуда родом, откуда он родом. Он вырос при Гитлере, как кто-то при Сталине, и изменить это нельзя. Чем набили голову — тем набили. Какие вложили идеи, такие и укоренились. Но Бойс говорит о том, что и это можно изменить. Надо только быть готовым умереть, и тогда не пойми откуда явятся татары и вернут тебя к новой жизни. Эти волхвы с исцеляющими дарами народной медицины — тоже понятно откуда взялись, и они прекрасны, как вся эта история вообще. Бойс говорит о возможности, которая есть у каждого, — исцелиться, измениться, стать не тем, кем тебя сделали обстоятельства и судьба. 

Сейчас ему говорят: нет, Бойс, ты не можешь, ты пошел добровольцем на фронт, летал на боевых самолетах, ты обнимался со старыми наци и читал Штайнера. Увы, новой притчей на все это он ответить не может. С некоторых пор Бойс действительно мертв. Поэтому ответим старой. Это сон о больной ноге, который Бойс рассказал тому же журналу Der Spiegel, — по его словам, он видел его раз 500. Во сне Бойс просыпается в своей постели, встает и вдруг видит, что одна его нога все еще лежит в кровати. Заболела? Ему не страшно, скорее смешно. Бойс берет ногу, заворачивает в газету и несет к доктору. Тот смотрит на нее — и, вуаля, нога снова здорова!