Университет нефти и газа имени Губкина среди прочих вузов занимает особое положение: он десятки лет снабжает страну операторами нефтяной иглы. Месторождения, горы и города, лаборатории и корабли названы именами его выпускников. В знаменитой «керосинке» много любопытного: во дворе стоит настоящая буровая установка, спонсоры — «Газпром», «Роснефть», «Лукойл» — повышают здесь квалификацию своих сотрудников и даже подарили месторождение для студенческих практик. В какие исследования готов сегодня вкладываться бизнес, где искать финансовые залежи и кому спутал карты коронакризис — рассказал VTimes ректор Виктор Мартынов.

— Виктор Георгиевич, готовится новая Стратегия научно-технологического развития, она декларирует укрепление позиций России на мировой арене. Что зависит от вузов? Надо активнее предлагать свои идеи?

— Дело не в идеях, а в базовом финансировании, которое в десятки раз меньше, чем в сопоставимых западных университетах. Там для эндаумент-фонда $20–30 млрд — это вполне нормально, и проценты соответственные. Программный продукт и компьютеры у нас дороже. Зарплаты тоже несопоставимы, а значит, наши специалисты плавно перетекают либо в промышленность, либо еще дальше, за рубеж.

— Переход на онлайн снижает стоимость образования, за рубежом высвобождаются ученые головы. Может быть, пришло время перекупать их?

— Качественное онлайн-образование не дешевле очного. В 90-е годы много университетской профессуры, в том числе из губкинцев, уехало за границу. Нам известно, что и как они преподают: все, что знают они, знаем мы. Если где-то появляется что-то уникальное, оно быстро становится общим достоянием. Утечка проектировщиков программных комплексов, к слову, продолжается до сих пор, и необязательно с переездом.

Конечно, такую оснащенность, как там, мы себе позволить не можем, хотя по ряду ключевых моментов отличий нет. Большинство тяжелого лабораторного оборудования — оно штучное, западного происхождения и у всех одинаковое, что у нас, что в Техасском университете, в Пекинском нефтяном или в Калгари.

Соревноваться интеллектуально у нас получается достаточно успешно. Но это держится на энтузиазме, на поддержке внутренних структур. А хотелось бы поддержки не только краткосрочной, но и долговременной. К примеру, гранты есть годичные или двухгодичные. Но нужно понимать, что серьезная работа делается десятилетиями. Школу надо сформировать, пока купите оборудование, пока запустите — уже грант закончится.

— Деньги на фундаментальную науку растекаются по нескольким руслам. Много ли доходит до вузов?

— На данный момент финансирование НИИ Академии наук предоставляется по одной линии, вузам — по другой. Да и отраслевых институтов фактически не стало. При социализме Академия наук занималась фундаментальной наукой, отраслевые НИИ — переводом науки на прикладные рельсы. Была и вузовская наука — нечто среднее между ними. Сегодня фундаментальная наука в лице РАН существует обособленно от вузов. Программа стратегического академического лидерства нацелена на то, чтобы объединить ресурсы фундаментальной и вузовской науки, но пока это движение только началось. На мой взгляд, правильным было бы создание консорциумов между научными организациями и вузами, чтобы они прямо работали в интересах отраслей.

— А как же привлечение бизнеса?

— Нужно понимать его специфику. Если возникает какая-то краткосрочная потребность — значит, бизнес готов заплатить за эффективное решение здесь и сейчас. И потому зачастую проще купить готовый продукт на Западе, что и происходит часто на практике. Долговременные научные поиски бизнес на Западе финансирует очень активно, так как за это получает солидные налоговые льготы.

Во многих отраслях есть технологические сложности, потому что в 1990-е и 2000-е гг. был ориентир на то, чтобы покупать необходимое у других стран, и подрядчики, как правило, были западные. Наука как начала на закате социализма пикировать, так и продолжала, пока курс на импортозамещение не был взят. И тут правильнее было бы говорить об импортоопережении: надо делать на новом технологическом укладе конкурентоспособные, востребованные, качественные продукты и решения и отправлять их в том числе на экспорт. А если просто копировать, мы всегда будем догоняющими и не сможем предложить уникальный продукт.

— Это могло бы решить вопрос с недофинансированием науки?

— Импортозамещение является одним из драйверов науки. Промышленные предприятия начинают изготовлять оборудование, и у них появляются запросы на научные разработки. Так, в 2019 г. наш университет получил премию правительства РФ в области науки и техники за разработку импортозамещающих технологий производства катализаторов риформинга для нефтеперерабатывающих заводов. В научно-исследовательские работы мы каждой год вкладываем больше 1 млрд руб., где-то 80% из них — это заказы промышленности. Такие НИОКР внедряются на производстве уже на финальных стадиях разработки.

Пока нет потребителя, не может быть никакой науки. Например, подводные добычные комплексы: мы их никогда не выпускали, потому что мы на шельф не выходили, много было сухопутных месторождений. Когда понадобилось выходить, нас обложили санкциями, промышленности пришлось подстраиваться под задачи «Газпрома» и «Роснефти». Тут же появился спрос на телеметрию, управление, программное обеспечение и металлы — на безлюдные технологии. Спрос всегда первичен.

— Под спрос и кадры готовят. Как повлияла на учебу пандемия?

— Пандемия внесла свои коррективы, но и здесь можно реализовать тот же принцип, что и выше. К примеру, сервис Zoom сейчас отключили вузам — а мы этот продукт не внедряли, у нас была разработана собственная внутриуниверситетская система. Когда стало понятно, что процесс обучения придется переводить на новый формат, пришлось ее экстренно довести до ума и запустить.

— Ее можно масштабировать на другие вузы в качестве «импортозамещения»?

— Мы эту систему настраивали под свои нужды и потребности, она заточена под наши интерфейсы и интегрирована в весь цифровой университет. Вычленить ее из нашей структуры и продать — просто не получится.

— Появились ли хоть какие-то возможности подзаработать в кризисное время?

— Бюджетное финансирование осталось прежним, а прибыль уменьшилась, и по науке, и по ДПО. Дистанционное образование — значительно более дорогое и трудоемкое, если мы хотим получить качественный результат. У нас студенты из всех регионов нашей страны и из 78 стран мира, разные часовые пояса не дают возможность читать лекции круглые сутки. Много лекций, практических занятий и лабораторных работ пришлось срочно переводить в цифру.

Пришлось решать много нестандартных задач. К примеру, геологам предстояла практика в Крыму. Поскольку студентов послать туда было нельзя, мы отправили в Крым оператора и двух преподавателей. Они прошли все маршруты и засняли, а потом выложили учебные материалы. На тот момент вопрос закрыли. Но техническое специфическое образование невозможно полностью перевести в формат дистанционного обучения. В гуманитарных вузах все проще. Знаниевая компонента нормально передается дистанционно, а умения и навыки — вряд ли. Чисто профессиональная часть не передается совсем.

— Почему? В силу специфики?

— Простые лабораторные работы можно выполнять через компьютер удаленно. А охват междисциплинарных областей, работу на цифровых двойниках — таких, как месторождения, трубопроводные системы, НПЗ — нельзя. Профессиональные программные комплексы на домашних компьютерах не установишь, да и лицензионных ключей ограниченное количество. В результате дистант сильно ударил по производственной и преддипломной практике, освоение рабочих профессий пострадало, в основном по инженерным направлениям. Без соответствующих документов по рабочей профессии, как правило, предприятия на производственную практику с предоставлением рабочего места не берут. Получается, 2–3 года нам придется этот пробел восполнять.

— Некоторые вузы пытались играть с ценой семестра, а вы?

— Стоимость учебы мы не повышали. Такова политика университета. У нас коммерческое обучение в буквальном смысле на две копейки дороже, чем бюджетное. Цена складывается из зарплаты преподавателям и административному персоналу, а также налогов. 

— Сказалась ли как-то тенденция к сокращению бюджетных мест?

— У нас бюджетных мест, наоборот, стало больше, с 2020 по 2021 г. — на 11,5% по магистратуре, по бакалавриату с 2020 по 2021 г. — на 22,1%. У нас число бюджетных мест определенно растет.

— И что тогда дают вузу деньги платников?

— Скажем так, они нужны. Это мерило того, насколько вуз востребован, потому что на бюджетные места охотники всегда найдутся. У нас почти 40% студентов обучаются на коммерческой основе, в том числе иностранцы.

— Губкинский университет по поручению правительства курирует образование в регионах, где есть крупные производственные нефтегазовые объекты. Есть ли смысл присмотреться к открытию филиалов в платежеспособных странах?

— После ухода социализма был филиал в Туркмении, но мы его передали республике как национальный институт нефти и газа, он уже в другой статус перешел. Действует филиал в Узбекистане, два года назад мы получили орден Дружбы в Ташкенте. Но в любом филиале не получится сделать качество обучения таким же, как в Москве. Ни финансово, ни технологически. Открыть филиал — это фактически построить заново еще один университет! И поддерживать его достаточно тяжело, преподаватели ездят вахтой. Еще за один филиал я бы не взялся. Если сильно увлекаться перетоком интеллектуальных ресурсов отсюда туда, то и здесь начнет страдать качество образования.

— Где же брать новые кадры?

— Формирование профессуры даже при социализме было достаточно непростым вопросом. Продать человеку диплом профессора можно, а попробуйте его вырастить! Если профессоров нужно много, по разным специальностям, с опытом, то это практически нерешаемая задача.

— Но практические дисциплины должны преподавать высококлассные практики. Они нынче дороги?

— Далеко не всегда практик может быть хорошим преподавателем, такое редко встречается. У нас четверть преподавательского состава — это работники промышленности по совместительству в том или ином виде. И больше, чем есть, их не найти — ни в промышленности, ни у нас. В промышленности практиков высокого класса — единицы, они зарабатывают вполне конкретные деньги, у них физически нет ни времени, ни желания заниматься преподавательским трудом.

Кроме того, Минобрнауки установил достаточно жесткие нормативы соотношения численности «преподаватель — студент»: 1 к 12. И финансирование вуза определяется в том числе этим параметром. Если у вас будет перебор с преподавателями, которых еще надо вырастить, невозможно будет обеспечить нормальное функционирование вуза. Если будете повышать стоимость обучения — аналогичная ситуация. Потому что чем выше стоимость — в условиях, когда у людей денег нет, особенно после коронавируса, — тем меньше студентов к вам поступят.

— Как обстоит дело с модернизацией дисциплин, которые требуют частого обновления? Сущности меняются быстро, удается ли за ними поспевать?

— Есть отраслевой Совет по профессиональным квалификациям, куда входят все базовые вузы и промышленность в лице кадровиков. Он занимается общественно-профессиональной аккредитацией вузовских программ, и так мы понимаем, что надо добавить, что убрать. Но это бывает раз в пять лет. В рабочем режиме все меняется чаще.

У каждой компании есть планы и программы по спонсорской помощи, включая программный продукт, комплектующие, какие-то вещи, как, например, центр цифровых двойников, который мы делаем с ПАО «Газпром». Появилась потребность, мы аудиторию отремонтировали, новые компьютеры поставили, новое ПО и комплектующие установили — и сразу же встроили новую программу в учебный план. Шаг за шагом, все довольно оперативно модернизируется.

— А какой запрос в этом году у промышленности? Что в приоритетах?

— Технологическое обучение, традиционно. Без технологов ничего работать не будет, кроме IT. Компьютерщики тоже нужны, но такие, которые погружены в проблемы отрасли. Вот цифровые двойники — модное сейчас слово, а мы начали внедрять эту историю еще в 2007 г., когда запустили междисциплинарное обучение на виртуальных производственных объектах. Это очень востребовано.

Охрана труда, проблемы экологии, ИИ и все, что связано с цифровым управлением и информационной безопасностью, сегодня выходит на первый план. Управление технологическими процессами происходит через компьютер, любое несанкционированное вмешательство в программные продукты может привести к аварии. Мы еще три года назад создали факультет «Комплексная безопасность ТЭК», к нему теперь особое внимание.

Надо искать новые месторождения, разрабатывать, транспортировать, перерабатывать и продавать. Эта цепочка тоже меняется. Если еще 10 лет назад потребности в СПГ — сжиженном природном газе — практически не было, то теперь есть, под этот тренд мы семь лет назад запустили магистерскую программу. Сейчас в рамках программ газификации актуально малотоннажное СПГ, где трубу вести невыгодно, потому что нет больших объемов потребления, — в таком случае применяются газовозы, железнодорожный или речной транспорт.

Еще одна актуальная тема — водород, возобновляемые источники энергии. У нас создана кафедра, которая занимается сугубо этой проблематикой.

— Получается, надо ловить момент, когда крупные корпорации вдруг объявляют, что им нужен тот или иной коммерческий продукт?

— Для нас это, может быть, даже и лучше, потому что при всех плюсах бюджетной науки, которая делается в академических институтах, она все же немного витает в облаках. Одно дело — написать отчет, на который коллега-ученый посмотрит и скажет: «отличная идея». А попробуйте выполнить реальную задачу и сдать ее заказчику, который за это живые деньги платит. Ему тоже нужно за них отчитываться, и не так, как в бюджетном процессе. Поэтому у нас мускулы с точки зрения науки немного другие. Мы вынуждены тренироваться постоянно и быть готовыми решать любой вопрос.