Используются материалы Financial Times Financial Times
Поддержите VTimes, чтобы мы могли работать для вас.

Время чтения: 5 мин
Обновлено:

Все тот же летний дождь

Почему знаменитый фильм Марлена Хуциева ничуть не устарел

В статье:

В прокат заново вышел «Июльский дождь» Марлена Хуциева. Спустя 55 лет после премьеры он помогает понять не только советские 1960-е, но и сегодняшние настроения.

«Июльский дождь» в середине 1960-х многим казался очень скучным фильмом. На протяжении ста с лишним минут в кадре не происходит ничего захватывающего. Молодая женщина по имени Лена бродит по улицам, встречается с женихом, посещает вечеринки, танцует там, потом делает уборку в комнате, говорит по телефону, вполуха слушает радио, едет на пикник, едет в отпуск. Два самых серьезных события за все время действия (а оно охватывает много месяцев) — смерть ее отца и разрыв с женихом. Но и то и другое проходит без слез, без истерик, без внешних эффектов.

Сегодня этот фильм кажется завораживающим. Его можно пересмотреть несколько раз подряд, а потом просто включать, чтобы шел фоном, с его музыкой (от Бизе до вокализа на темы Баха в исполнении The Swingle Singers, от La Vie en Rose в исполнении Армстронга до песен Визбора), с репликами его героев, с его бесконечными проездами по Москве. Это прежде всего лирический шедевр. И очень грустный фильм.

Взгляд из 1960-х: стены из воздуха между людьми

Общее место — сравнивать Марлена Хуциева и Микеланджело Антониони. Фильмы, в которых за два часа тоже вроде бы ничего особенного не происходило, в 1960-е гремели по всему миру: Антониони стал лауреатом главных призов всех трех крупнейших европейских фестивалей — Каннского, Венецианского и Берлинского. Критики после «Приключения», «Ночи» и «Затмения» начали голосить о «некоммуникабельности», новой болезни, поразившей человечество: люди, видите ли, перестали общаться друг с другом и даже друг другом интересоваться. Это ужасно тревожно: может быть, само общество вот-вот распадется и как тогда быть?

Вот и в «Июльском дожде» Хуциева первое, что углядели, — отсутствие настоящего контакта между людьми. Лев Аннинский в рецензии, вышедшей в сборнике «Экран 1966–1967», писал, что одна из главных тем фильма — «стены из воздуха, обволакивающие отрешенно спешащих людей в муравейнике родного города».

Если бы Антониони и Хуциев сводились к этому, сегодня их картины намертво бы забыли. Уже через 15 лет душераздирающая тема некоммуникабельности упростится до писка героини Ахеджаковой в фильме «Москва слезам не верит»: «Люди сидят у телевизоров и даже не знают своих соседей!», а через 30 на нее в принципе перестанут обращать внимание. Ну, не знают люди соседей — да и фиг с ними, с соседями. Конечно, по сравнению с деревней конца XIX века социальные связи перестали быть крепкими, но это не болезнь, а естественное развитие событий. Люди адаптировались к жизни в городах, население которых за несколько десятилетий выросло в разы. На них каждый день обрушивалась лавина информации, непредставимая еще 50 лет назад. Один из персонажей «Июльского дождя», Владик (Александр Митта), — как раз жертва этой лавины: он захлебывается информацией, не в силах ее переварить и, кажется, в беседах может только выдавать один интересный, но бесполезный факт за другим. Но он же впроброс говорит о том, что у современного человека в среднем 300–400 знакомых, «гораздо больше, чем в прошлом веке». Вот и вся некоммуникабельность; с четырьмя сотнями поди-ка, покоммуницируй.

А в 1960-е это выглядело сломом эпох. Тот же Аннинский упоминал о старике, который пришел в редакцию «Комсомольской правды» жаловаться на сына, якобы не обращавшего на него внимания. Журналист из любопытства пообщался с сыном и обнаружил, что тот  приветливый и скромный человек, только в разговорах об отце сквозит «леденящее спокойствие». Он папу не обижает, не грубит ему, не спорит с ним, дает ему деньги — просто не делится с ним планами.

« Я не берусь судить старика-отца. Старики прожили другую жизнь. Они жили наружу, навылет, без остатка. Они не признавали суверенности отдельного человека, они существовали на миру... Я не знаю, смогу ли я, например, интимное горе понести на суд посторонних, напоказ, в редакцию. А старик идет туда и плачет там. Он не умеет иначе, и не мне его судить. Меня интересует леденяще приветливый его сын. Этот не заплачет и не засмеется. Отодвинет походя и забудет. Он потерял охоту к выяснению отношений. Может быть, это неизбежный мах маятника и дети людей, шумно живших для внешней цели, и впрямь должны откатиться внутрь себя? Не знаю... Только смотрите, как бы реакция на душевный базар не перешла в душевный лед »

Лев Аннинский

литературный критик

Но как-то справились.

Причем фильмы Антониони сегодня завораживают не меньше, чем 60 лет назад: оказалось, что они сильны не социальными диагнозами, а огромным поэтическим талантом их автора. Хуциев тоже прежде всего был поэтом, блестяще изъяснявшимся с помощью кинематографа, и вряд ли он пытался подражать итальянскому коллеге: просто их таланты были во многом схожи. А рассказывали они о разном.

Другой критик, Ростислав Юренев, автор книги «Экран и идеологическая борьба», в 1967-м написал Хуциеву открытое письмо, публикованное в «Советской культуре». Мешая мед с ядом, воспевая «ваш, Марлен Мартынович, подлинный и обаятельный талант», он восклицал:

« Ага! Некоммуникабельность! Неспособность людей к общению! Сладкая жизнь! Суета сует и томление духа! Но у Бергмана и Антониони некоммуникабельность буржуазных интеллигентов имеет глубокие социальные причины. Суета сладкой жизни разоблачается Феллини с позиций неприятия буржуазного общества. »

А у вас-то, Марлен Мартынович, какие причины? Что разоблачаете? А? На самом деле Юренев понял фильм гораздо лучше, чем старался продемонстрировать, – только публично сказать об этом не мог.

Взгляд из сегодня: прощание с молодостью и романтикой

Фильмы «Я шагаю по Москве» (1964), «Застава Ильича» (1962) и «Июльский дождь» (1966) воспринимаются сегодня как странная трилогия. Странная — потому что первую и вторую картины объединяет только имя сценариста Геннадия Шпаликова, вторую и третью — имя режиссера Марлена Хуциева, а первую и третью формально не объединяет ничего. К тому же «Застава Ильича» была снята на два года раньше, чем «Я шагаю по Москве» (Георгия Данелию потом упрекали во вторичности, если не в откровенных заимствованиях).

И все же сейчас три фильма отчетливо выстраиваются в хронологическую линию: юность, молодость и зрелость в 1960-е, десятилетие, которое началось с надежд и оттепели, а завершилось застойной тоской. На смену очаровательным жизнерадостным щенкам (в самом лучшем и ласковом смысле слова) приходят вступающие в жизнь и всерьез задумывающиеся о ней молодые люди. А потом они пробуют эту самую жизнь на вкус — и она оказывается довольно пресной.

«Я шагаю по Москве» заканчивался песней про «обычный летний дождь», после которого все на свете стало хорошо. «Июльский дождь» начинается с ливня, и после него никому не становится ни хорошо, ни плохо — как полагается взрослым, персонажи на него только досадуют. Июль — середина лета, середина года, и логично говорить о середине жизни: большинству героев фильма в районе 30–40, они уже начали подводить промежуточные итоги, и те не обнадеживают.

«Июльский дождь» пытались рассматривать как картину о любви — потому что у героини сразу два как бы возлюбленных. Один — официальный бойфренд Володя, хорошо упакованный, прагматичный, бесконечно ироничный; вроде бы за его шутками есть живая душа, но он ее тщательно скрывает. Другой — Женя, случайный знакомый, который одолжил ей куртку во время того самого июльского дождя, взял номер телефона, но никак куртку не заберет — вместо этого ведет с Леной многочасовые беседы. Одного она постоянно видит, спит с ним, но, в сущности, не может с ним всерьез поговорить. С другим может разговаривать часами, но не видится. И это не то чтобы история про любовь: кажется, Хуциеву было важнее другое.

Володя — это человек настоящего. Про него говорят: «он антимагнитен, морозоустойчив, водонепроницаем, антикоррозиен. Тугоплавкий металл: его можно запустить в космос, и он не сгорит в плотных слоях атмосферы». А Женя, читающий по телефону Пастернака, мечтающий, «чтобы все было настоящее, чтобы можно было сделать что-то большое, выше своей судьбы», жалующийся на «всеобщий треп, когда слова ничего не значат», — словно уязвимая душа в чистом виде, голос из совсем недалекого прошлого, из романтического начала 60-х, когда люди бредили не карьерой, а поэзией, осаждали Политехнический институт, чтобы послушать стихи Ахмадулиной и Вознесенского в авторском исполнении, когда им снились сны о чем-то большем. Но это только голос. Ни героиня, ни сам Женя даже не предпримут попыток встретиться. У них никаких перспектив. Просто будут болтать. «А знаете, Женя, вчера я подумала: вот это и есть жизнь, и ничего другого не будет».

Хуциев гениально и очень быстро — как фотограф, стремительно выхвативший камеру, — уловил смену эпох и зарифмовал ее с возрастным кризисом. Ни то, ни другое не было смертельно — просто надежда на что-то большее уходила. «Ничего другого не будет, и это не так плохо, если вдуматься», — продолжала героиня. Ну да, жить можно. И Москва — «мировой город», как говорили в «Заставе Ильича», — все еще на месте; пусть в ней теперь больше перегородок и щитов, чем воздуха, все еще есть, чем дышать. Только радости все меньше.

У Антониони в «Ночи» скучающие буржуа во время бесконечной унылой вечеринки развлекали себя глупейшими, только что выдуманными играми. У Хуциева интеллигентные советские люди выезжают на пикник — и начинают играть в «города», а потом в «великих людей», а еще обсуждают, какими бывают шашлыки, и бессмысленная тоска этих игр и бесед вот-вот разольется по всей стране на долгие годы. Лена, поежившись у костра, говорит Алику (Юрий Визбор): «Я действительно хорошо к вам отношусь. Вы могли бы сделать мне приятное? Вы могли бы сегодня не петь?» — «Не пить?» — «Не петь». Это последний раз, когда Алика удается остановить: в следующие 20 лет у приличной, лояльной советской интеллигенции будет сплошной Визбор пополам с Окуджавой. Алик станет именем нарицательным в великой пьесе Александра Вампилова «Утиная охота»: везде сплошные Алики, что бы это ни значило. Везде размеренная, спокойная жизнь: «В понедельник я поздно на работе, вторник — бассейн, среда — собрание, в четверг мы идем в театр, вот и вся неделя». А в сентябре — отпуск. Ирония, как у Володи, станет доспехами, которые помогут от всего этого скрываться.

В «Заставе Ильича» Хуциев рифмовал своих героев с тремя призрачными красноармейцами, шагающими по предрассветной Москве, а потом завершал фильм сменой часовых у Мавзолея. Каким наивным ему самому, должно быть, это казалось через пять лет. «Пикник прошел, поленья прогорели» — как замечал Алик под конец вылазки на природу.

В финале «Июльского дождя» героиня гуляет по Москве 9 мая. У Большого театра встречаются, обнимаются и целуются фронтовики, звучит песенка Утесова. Все понятно. Но лица сорокапятилетних ветеранов вдруг сменяются лицами совсем молодых людей, в которых, как ни вглядывайся, не поймешь ничего. Что творится в их душах? Каким людьми они будут?

Юренев плевался: «Чтобы подчеркнуть отсутствие каких-либо связей между поколениями, вы уводите панораму от фронтовиков куда-то вверх, по колоннам Большого театра, а крупные планы молодых, снятые в другом месте, в другой тональности, подклеиваете к этой ушедшей ввысь панораме, что дает ощущение не слитности, не одновременности, не связи двух изобразительных рядов, а их разорванности, разобщенности. <…> Неужели ваши томящиеся бездуховностью тридцатилетние герои разорвали связь между людьми, победившими в великой войне, и людьми, вступающими в жизнь?»

Ну да, есть немножко. Распалась связь времен, и совершенно непонятно, на что теперь опираться.

Так же, как и сегодняшним людям не очень понятно, за какие держаться корни. Вот разве что ирония у них окрепла. И бесполезной информации, которой можно заполнять паузы в разговорах, стало еще больше.

Хотите сообщить об ошибке? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter




Спасибо, что читаете эту статью!

Поддержите VTimes, чтобы мы могли продолжать работать для вас.