Используются материалы Financial Times Financial Times
Поддержите VTimes, чтобы мы могли работать для вас.

Мнение

Время чтения: 3 мин
Обновлено:

Мнение. Что значит любить Россию не так, как нас этому учат

О низовой солидарности и патриотизме здорового человека

Государственная идеология тяготеет к тому, чтобы представлять историю как непрерывность: по этой логике, Советский Союз был продолжением Российской империи, а путинская Россия — продолжением СССР. Более реалистичным будет понимание истории как сложного, противоречивого процесса, в котором постоянно происходят разрывы, ломается старое и образуется новое. И новое образуется из лучших побуждений. И 1917 год, и перестройка, и сегодняшнее протестное движение сходны в том, что людьми движет воля к свободе, к достойной жизни, к равенству, демократическим преобразованиям. 

История официальная и неофициальная

И в СССР, и в России 1990-х гг. люди пытались построить новый мир, более справедливый и более свободный, но всякая, даже самая революционная, новая власть может постареть, закоснеть, стать тормозом в развитии общества. Перестройка в этом смысле — тоже своего рода «преданная» революция. Попытки людей взять в свои руки инициативу и объединиться на новых основаниях, для более достойной жизни в исторической перспективе провалились, но это не значит, что от них нужно отказываться.

У Вальтера Беньямина есть такое важное понятие: «традиция угнетенных». Есть официальная традиция, официальная история — написанная победителями история побед. А есть традиция угнетенных — всех тех, чьи надежды были обмануты, судьбы поломаны, кто боролся за наше с вами лучшее будущее, а оно не наступило. Вот для этих прошлых поколений надо писать историю. Когда мы смотрим назад, мы ищем основания для солидарности — в отличие от победителей, которым прошлое нужно лишь для того, чтобы оправдать собственные привилегии, вставить звездочку в погон. В истории победителей есть какой-то один центральный и нагруженный культурными символами нарратив, в котором народ служит массовкой. Это позволяет власти присваивать историю (так часто происходит, например, с памятью о Великой Отечественной войне). Если же мы думаем о конкретных людях, об истории конкретных мест, у нас появляются альтернативные истории, которые вплетаются в нашу альтернативную традицию.

Вальтер Беньямин, «О понятии истории»:

Традиция угнетенных учит нас, что переживаемое нами «чрезвычайное положение» — не исключение, а правило. Нам необходимо выработать такое Понятие истории, которое этому отвечает. Тогда нам станет достаточно ясно, что наша задача — создание действительно чрезвычайного положения; тем самым укрепится и наша позиция в борьбе с фашизмом. Его шанс не в последнюю очередь заключается в том, чтобы его противники отнеслись к нему во имя прогресса как к исторической норме. Изумление по поводу того, что вещи, которые мы переживаем, еще возможны в XX веке, не является философским. Оно не служит началом познания, разве что познания того, что представление об истории, от которого оно происходит, никуда не годится.

Своя земля

Мою прабабушку из Кожевниково, помогавшую красным партизанам в борьбе с белыми, и всех несчастных, сосланных потом под Кожевниково красными, объединяет как минимум Сибирь — страна сильных, непрогибающихся людей. Сосланы ли они туда, или были там с самого начала — они росли из сибирской земли как лиственницы. Варлам Шаламов в «Колымских рассказах» много пишет о северной природе, о растениях и животных, которые вместе с заключенными формируют эту иную, подспудную традицию. И к партизанам, которые пытаются отбить у врага оккупированную землю, и к заключенным, по которым прошлась машина власти, мы все ближе, чем кажется. 

Любовь к малой родине, помимо исторической памяти, тоже основание для единства. Санкт-Петербург, например, очень красивый город, но действительно любишь его не когда осматриваешь достопримечательности, а когда вступаешь в отношение, которое может быть и опасным, — например, когда выходишь на улицу, а центр перекрыт войсками Росгвардии и ОМОНом, мосты перекрыты, улицы перекрыты, но это все равно твой город, а не их, и ты идешь на работу, в кино, на свидание по льду Фонтанки, пробираешься с собакой дворами-колодцами или идешь с друзьями на Невский, зная, что вас за это могут посадить, а может быть, даже убить. Людям, живущим на оккупированных или осажденных территориях, хорошо знакомо это чувство.

Как же любить Россию

Но можно ли любить большую родину, не сливаясь с официальной государственной идеологией, с казенным патриотизмом? Я долго не понимала, но совсем недавно поняла, что значит любить Россию не так, как нас этому учат в современных школах, в отделениях полиции и на центральных каналах телевидения. Я не сторонник культов личности в политике, но все-таки среди лидеров современного сопротивления и у меня есть свой герой — шаман Александр Габышев. В 2019 г. он отправился пешком из Якутска в Москву, по дороге к нему стали понемногу присоединяться люди. Далеко уйти не удалось, Шамана взяли уже в Бурятии, но давайте пофантазируем, каким мог бы быть этот марш, если бы власть не задействовала против него репрессивные механизмы, в частности самый чудовищный — карательную психиатрию. Расстояние от Якутска до Москвы — около 8000 км. По дороге Иркутская область, Красноярский край, Томская, Омская области, Урал, Татарстан, средняя полоса России. Если бы в каждом регионе к маршу присоединялись все новые и новые люди, это выглядело бы как надвигающаяся с Востока на Кремль лавина, частью которой мог бы стать каждый. Для меня это и есть образ большой родины: когда мы в Петербурге, но в то же время мы с теми, кто в Якутске, мы «свои». Патриотизм в этом смысле связан для меня с гражданской солидарностью, которая не спускается сверху, а, наоборот, идет от людей. Спонтанная организация людей на уровне огромной страны — это и есть патриотизм.

Раз уж я начала говорить про Якутск — невероятное место силы, где я никогда не была, — продолжу другим примером. Не так давно, проснувшись ранним субботним январским утром, я открыла новостную ленту, и первое, что я увидела, было фото большой толпы людей в густом тумане с подписью «Якутск, -50». Это была уже не первая фотография: огромное протестное шествие началось на Дальнем Востоке и двигалось по часовым поясам, к вечеру охватив всю европейскую часть России.

Похожее чувство я испытала однажды три года назад, когда в Кемерове сгорел вместе с людьми торговый комплекс «Зимняя вишня». На следующий день после трагедии люди сами, не дожидаясь официальных распоряжений государственной власти, объявили национальный траур. Это было похоже на всероссийскую акцию протеста: люди по всей стране вышли, чтобы возложить цветы — в окружении полиции и автозаков. По закону национальный траур объявляет обычно глава государства, но народ сделал это самостоятельно.

Это суверенный жест. В низовой солидарности, которая объединяет регионы, о себе заявляет народ — тот самый, о котором написано в Конституции: «Многонациональный народ, соединенный общей судьбой на своей земле», который является «носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации».

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции VTimes.

Хотите сообщить об ошибке? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter




Спасибо, что читаете эту статью!

Поддержите VTimes, чтобы мы могли продолжать работать для вас.