Используются материалы Financial Times Financial Times

Поддержите VTimes, чтобы мы могли работать для вас.
Время прочтения: 16 мин
Обновлено:

Александр Габуев: «Все поменялось бы, если бы были люди, мыслящие не как контрразведчики»

Седьмое интервью из цикла «Что (же) делать»

В прошлый раз мы обсуждали, что (же) делать с внешней политикой: какая внешняя политика нам нужна, на что мы можем и не можем рассчитывать, может ли она способствовать – а не препятствовать – российскому экономическому росту. На некоторые свои вопросы я определенных ответов не получил. Поэтому я решил услышать «второе мнение» и задать те же вопросы другому специалисту в области внешней политики – руководителю программы «Россия в Азиатско-Тихоокеанском регионе» Московского центра Карнеги Александру Габуеву.

– Что вы считаете национальными интересами России? В чем должны быть цели внешней политики России?

– У меня довольно простой тезис: внешняя политика должна быть продолжением внутренней. Она очень сильно зависит от того, что вы хотите строить внутри, и от вашего ценностного самоопределения. Как человек выбирает себе друзей и спутников жизни, партнеров в работе – вы смотрите прежде всего внутрь себя и думаете, кем вы хотите быть, куда вы стремитесь, в чем ваша ценность, и в зависимости от этого пытаетесь выстроить свое окружение. Конечно, бывают какие-то судьбоносные встречи, но в целом вы стараетесь прислушиваться к себе. Мне кажется, любая страна должна следовать такому нехитрому правилу.

– Я как экономист считаю, что мы должны построить свободную, процветающую, богатую, мирную страну. Специалист по внешней политике часто добавляет к этому великую державу, национальные интересы, которые могут отличаться от интересов каждого конкретного гражданина. И в этом смысле вы абсолютно правы, что эти национальные интересы необходимо постулировать, в явном виде обсудить и согласиться внутри общества, что они из себя представляют. Что для вас является целью с точки зрения российской внутренней и внешней политики, раз вы связываете обе?

Я согласен с вашим определением, что должно быть нашей внутренней целью. Процветающее, свободное, образованное, здоровое общество – это наша главная цель и это для меня является определением великой державы. Когда Россия будет такой – и при этом находиться в полной безопасности, тогда мы станем великой державой. Я думаю, что другие нас будут так же воспринимать.

Основные цели внешней политики – это процветание и безопасность. Поэтому три конкретные цели:

  • внешняя политика России должна гарантировать ей физическую безопасность при минимально затрачиваемом материальном ресурсе на обеспечение этой безопасности;
  • она должна создавать максимально благоприятные условия для экономического роста, интеграции России в мировое хозяйство и цепочки создания научно-технических знаний, включая образование;
  • мы должны участвовать в выработке глобальных правил там, где регулирование имеет прежде всего глобальный смысл, проблема является глобальной и это напрямую затрагивает наши интересы.

Например, климат. Мы видим, что происходит с разморозкой вечной мерзлоты в Сибири и какие она доставляет проблемы людям, компаниям, стране в целом. Кибербезопасность, регулирование интернета, использование оружия, основанного на искусственном интеллекте. Масса вопросов, которые будут регулироваться на международном уровне, и, конечно, Россия должна участвовать в этом, продвигать свое видение.

– В некотором роде третий элемент – это инструмент для достижения первых двух целей. Но я согласен с тем, что он в качестве инструмента выглядит вполне конкретным, и, конечно, Россия, как один из стратегически независимых игроков, один из больших игроков, так или иначе останется важным участником обсуждения, принятия новых правил игры. С целями понятно. Какие у российской внешней политики есть инструменты?

У нас, мне кажется, с инструментами сейчас все более-менее неплохо, хотя наш инструментальный ящик можно было бы расширить и дополнить. Проблема не с инструментами, а с целеполаганием. Потому что, как вы отметили в начале разговора, многие говорят о великой державе и о неких интересах.

« В концепции внешней политики, в официальном документе записано, что она должна способствовать экономическому росту и интеграции нас с миром, но на самом деле это периферийная задача. »

Главных задач у нас две. Первая – устранение угроз безопасности, которые понимаются очень расширительно, и мы об этом можем отдельно поговорить. Насколько те угрозы, которые мы воспринимаем как огромные и важные, например расширение НАТО, таковыми являются и насколько у нас достаточно военных и прочих средств для того, чтобы эти угрозы минимизировать, не сильно париться и ресурсы перебросить, например, на реформу системы образования. Это одна история.

Вторая история – это именно престиж. Великая держава. Главный русский вопрос «ты меня уважаешь?», такой вот, с наездом. И здесь, конечно, до сих пор у нас – общества и руководства – травма утраты этого статуса и лечение фантомных болей. Мне кажется, это ложная дилемма, и уверенный экономический рост, годы безопасности и годы полного прогресса, где мы увидим искоренение бедности, будем ездить по другим дорогам, пользоваться другим качеством госуправления, и когда люди начнут выезжать и видеть к себе другое отношение, потому что мы смогли, мы построили крутую, классную страну, которая всем нравится, – вот это будет нашим ответом на вопрос «что же такое великая держава?». Ну и потом мы можем поговорить о ценностях, которые мы хотим транслировать во внешний мир. То есть здесь проблемы именно с целеполаганием, а не с инструментами.

– Многие, в том числе ведущие российские мыслители в области внешней политики, говорят: у нас отличная внешняя политика, но подкачала экономика и демография. Но проблемы с экономикой связаны в том числе с тем, что у нас было неправильное целеполагание по внешней политике. Если называть вещи своими именами, невозможно развивать современную экономику в изоляции от остального мира.

У нас есть проблемы с демографией. Часть этой проблемы в том, что из России уезжают молодые люди. И сюда не приезжает так много людей, как, условно говоря, в Западную Европу или в Америку. И в этом смысле нельзя рассматривать внешнюю политику в отрыве от тех переменных, от тех показателей, о которых вы говорили, процветания внутри страны.

Может ли эта проблема непонимания связи между внешней политикой и качеством жизни внутри страны быть связана с тем, что у нас неправильно устроено обсуждение внешней политики? Большинство российских внешнеполитических чиновников и политиков, которые принимают эти решения, учились в одном вузе.

– Мне кажется, что внешнеполитический истеблишмент в любой стране – это все-таки немножко замкнутое сообщество, потому что там очень много секретных вещей и таких, которые, если мы начнем обсуждение, проводить референдумы и так далее, мы столкнемся с огромной палитрой мнений и не сможем проводить какой-то курс.

Я думаю, что оптимальная модель, это когда есть команда единомышленников, которая готова взять на себя политическую ответственность, и она делает определенные реформы. Отчасти это сейчас происходит, вот у нас есть команда единомышленников, с большим упором на контрразведывательное сообщество, которое проводит определенный…

– Выпускники Высшей школы КГБ.

– Да, причем не только разведчики, но прежде всего контрразведчики. Вот в комнате, где принимаются решения, очень много людей, которые посвятили себя контрразведывательной работе, то есть поиску угроз и т. д. В этом их профессиональная деформация. И здесь, конечно, нам нужно другое качество дискуссии. Но базовая проблема не в этом, а в том, что мы не договорились и не понимаем, что же мы внутри себя хотим строить.

Мы хотим все-таки свободу, максимальное расширение демократических или гражданских свобод или и тех и тех? Мы хотим экономический рост за счет того, что мы всех наконец-таки сделаем там более или менее свободными, перестанем сажать предпринимателей и у нас народ сделает кучу компаний типа «Luxoft’а» Карачинского. Таких компаний может быть гораздо больше при сохранении сырьевой основы, ВПК как экспорта и т. д. У нас будет такой большой инструментарий для того, чтобы наращивать благосостояние. Либо же мы строим что-то другое: вот у нас есть сырьевая основа, у нас есть силовики, и нас это в целом устраивает, а нам очень важно иметь зависимую периферию и чтобы нас воспринимали как крутых, потому что нас боятся и мы можем везде вмешаться в выборы, влезть и т. д.

Это два принципиально разных вектора. Пока мы не договорились, что мы хотим строить внутри, нам очень сложно менять внешнюю политику. Сейчас она в целом адекватна тому курсу, который мы проводим изнутри. Если мы хотим сделать взрывной рост именно за счет свободы, установки правил, реформы судебной системы и т. д., да, чтобы все спокойно могли заниматься своим делом, находясь на территории Российской Федерации, нам нужна немножко другая внешняя политика.

– То, о чем вы говорите, звучит следующим образом. Во многих странах есть чиновники, есть бюрократы, есть то, что по-английски называется civil servants – это люди, которые хорошо знают свой участок работы и всю жизнь работают в этом департаменте, министерстве. И есть политики, которые выигрывают выборы, приходят и говорят: наш вектор внешней политики будет таким. Когда в стране будут другие политические партии власти, например, настроенные на экономический рост, вполне возможно, что выпускники МГИМО, которые работают в МИДе, вполне профессионально будут выполнять их рекомендации. С этой точки зрения, раз мы уже переходим к разговору об инструментах, является ли российская внешнеполитическая бюрократия, машина исполнения решений профессиональной и современной?

– Согласен, у нас главная проблема в качестве элит, которые определяют внешнюю политику. Во главе люди очень опытные, 20 лет в одной команде, они много знают и многому научились. Но мне кажется, что все поменялось бы, если бы были люди, просто более глобально и мирно мыслящие, чем контрразведчики.

Машина у нас в целом довольно хорошая. У нас очень хорошая военная машина, абсолютно достаточная для купирования всех военных угроз, если мы просто продолжим те же самые инвестиции и будем развивать армию и военно-промышленный комплекс в соответствии с глобальными трендами, больше внимания уделяя интеграции гражданской и военной промышленности и перетоку ноу-хау.

Понятно, что если большая или значительная часть оружия будущего будет определяться искусственным интеллектом, то «Яндекс» и другие становятся очень важными игроками и в ВПК. Чем более они успешны, тем более успешна наша обороноспособность. Хотя, общаясь с российскими офицерами и с американскими, я вижу, что американские офицеры гораздо более широко мыслят, глобальнее, с ними интересно разговаривать про внутреннюю политику Китая, динамику экономических связей в АСЕАН. С российскими военными про это сложно поговорить. Нам нужно вернуть эти традиции армии и армейской интеллигенции как очень важной части среднего образованного класса. Это одна часть.

Дипломатия у нас очень профессиональная, особенно на региональных треках есть прекрасные кадры. Есть большая проблема с разрывом поколений, как много где в бюрократии, но и разведывательное сообщество, и дипломатическая машина живут не в условиях «вращающейся двери». Это англосаксонская вещь, которая не везде работает. Она, например, не очень работает в Китае, ее пытаются с трудом внедрять в Европе, но тем не менее это вещь очень важная, потому что поле дипломатии усложняется. Это не только тайные переговоры, это не только иранская сделка, по ней у нас поработала великолепная команда, во главе с Рябковым и самим Лавровым, одна, наверное, из лучших в мире.

Как только речь заходит о климате, о регулировании интернета и так далее, у нас не хватает экспертизы внутри здания. Ее можно пытаться воспитывать, это то, что пытается делать Лавров, но этого не всегда достаточно. Нам очень важно открыть хотя бы ряд позиций в МИДе и, наверное, в СВР для того, чтобы люди могли ходить в частный бизнес и в другие ведомства, набираться там опыта и смотреть. Если у нас дипломатия и бюрократия – это сервис, который государство оказывает гражданам и бизнесу, то я хочу посмотреть с точки зрения клиента и пойду в бизнес, поработаю в «Яндексе» или в «Роснефти» и посмотрю, а что же им нужно от российского государства. И дальше, вернувшись в МИД, я уже принесу эту экспертизу.

« Российской дипломатии не хватает обмена кадрами с бизнесом. »

Очень многие позиции можно было бы открыть. Это разделение существует абсолютно искусственно, мы помешаны на секретности. Ну уж кто помешан на секретности, так это американцы, и там эта система прекрасно работает и приносит очень много свежей крови, мысли и т. д.

Второе – у нас до сих пор существуют глупые запреты. Например, вы молодая дипломат, выезжаете в командировку за рубеж, а ваш муж работает в Goldman Sachs в Москве. Вы начальник отдела где-нибудь в департаменте Азии, занимаетесь Китаем. Вы переедете в Пекин и станете, например, зампосла, а вот муж ваш сможет только преподавать в посольской школе. Он не сможет перевестись в китайский Goldman, потому что это якобы представляет какую-то угрозу. Нужно поработать, чтобы семьи сотрудников могли нормально трудоустраиваться. Я уверен, что с точки зрения безопасности уж если параноидальные американцы могут это отстроить, то российские компании тоже смогут.

– И еще один элемент, который имеет отношение к «вращающейся двери», это think tank’и, исследовательские институты. В России в последние 10–15 лет возникло несколько новых институтов в области внешней политики, есть старейший совет по внешней оборонной политике, «Карнеги», где вы работаете, тоже делает исследования. Нужен ли обмен кадрами с исследовательскими институтами?

– Это классная практика, и она работает на Западе, но она работает в двухпартийной системе. Мне кажется, здесь проблема think tank’ов в том, что у нас экспертная дискуссия не всегда влияет на то, какие решения принимаются. Плюс очень много денег в мозговых центрах, посвященных внешней политике, они либо в фас, либо в профиль государственные.

Поэтому нам нужно раскрепощение экспертной дискуссии. Это касается не только внешней политики. Нам бы более свободная, хорошая дискуссия, которая бы отражалась на принятии решений по налогам, была бы не менее полезна. Тhink tank’и – это то поле, где должны тестироваться совершенно разные гипотезы.

На среднем уровне общение происходит довольно активно, можно общаться с замминистрами, с министром. Но большая плотность связей сильно поможет. И, кстати, «вращающаяся дверь» привлечет экспертов-практиков в think tank’и и они станут гораздо более прагматичными, чем динозавры, которые вышли из советской науки, гигантов вроде Института Европы, Института США и Канады. Очень уважаемые организации, там работают прекрасные специалисты, но, если бы они постоянно вращались между госслужбой, бизнесом и аналитическим сообществом, мне кажется, толку было бы больше.

– Наверное, еще важная вещь - это «мягкая сила», это взаимодействие с диаспорой. У России огромная диаспора как в соседних странах, так и в дальнем зарубежье. Насколько вы считаете оптимальным взаимодействие с диаспорой и вообще инструменты «мягкой силы», и что здесь нужно сделать?

– Наши действия, довольно контрпродуктивные, на мой взгляд, – только часть нашей репутационной проблемы на Западе. А она отражается и на готовности принимать российских студентов, и на готовности людей, которые уехали на образовательные программы, возвращаться в Россию, и на ментальности инвесторов. Да, кейс с Калви и Baring Vostok играет гораздо большую роль, но тем не менее общее восприятие России формируется и из этого, и из того, что говорит российская диаспора. Она настроена к России совершенно по-другому, чем настроены к своим странам израильская, армянская, или китайская диаспоры.

Диаспоры – это огромный для России ресурс. Понятно, что мы люди, образованные в европейской культуре, в российской культурной традиции. Мы адаптивные, мы довольно быстро при переезде эту этничность теряем, на протяжении двух-трех поколений остаться русским очень сложно, будучи образованным в Париже или в Силиконовой долине.

Но это можно попробовать сделать, и здесь очень важно ориентироваться на ту часть диаспоры, которая не является профессиональными русскими. Как обычно выглядит прием в каком-нибудь генконсульстве в Сан-Франциско, ныне закрытом? Это профессиональные русские. Это люди, которые одеваются в русские народные костюмы, казаки, представители церкви и т. д. Это не те, кого, условно говоря, снимает Лиза Осетинская в проекте «Русские норм!», – эти русские люди не хотят ничего общего иметь с советским консульством. Потому что их постоянно пытаются либо вернуть, либо завербовать, либо в таком вот кондовом очень неприятном патриотическом ключе их воспитывать или приглашать на 23 февраля и 9 мая.

« Главный фронт работы с диаспорой – внутри России. »

Если бы у профессора Гуриева были возможности вести в качестве благотворительности какой-нибудь лекционный курс – не только в РЭШ, но и в провинциальных вузах и дипломаты искали бы профессора Гуриева, уехавших в MIT и прочих крутых людей, государство могло бы говорить: «Ребята, не обязательно возвращаться, пожалуйста, сделайте для страны, что вы сможете». И предложить какой-то понятный инструментарий.

Люди сами сорганизуются и сами этот инструментарий предложат. Большая задача государства – не блокировать эти инициативы, которые исходили бы из самой диаспоры. Так работали китайцы, примерно так, мне кажется, устроено у армян, и это очень правильная политика. Это позволит нам связать с Россией качественный человеческий капитал, не пытаясь их физически вернуть, как Сурков пытался Гейма и его соавтора в «Сколково», установить с ними интеллектуальные связи.

Вербовка этих людей в СВР – отдельная деликатная тема, которую я плохо понимаю. Мне кажется, что, если смотреть на то, что сейчас происходит с китайской диаспорой, здесь рисков немножко больше, чем выгод. И обычное гражданское научно-техническое сотрудничество и нормализация институциональных обменов студентами помогли бы гораздо больше. В современном мире необходимо использовать новые инструменты внешней политики, включая более активную и продуманную работу с диаспорой. 

Здесь надо сказать, что мы с вами не имеем доступа к секретной информации, и давайте не будем рассуждать на эту тему, так будет безопаснее, в первую очередь для вас.

– Абсолютно.

Примерно 10 лет назад российские власти начали такого рода инициативы, они были крайне ограниченными, была так называемая программа мегагрантов, которая продолжается и сегодня, и цель этой программы была ровно такой, о которой вы говорили. Большинство этих больших грантов использовались для того, чтобы привезти людей из-за границы. Были специальные механизмы, эти люди с легкостью получали визу или разрешение на работу. Конечно, можно было сделать гораздо больше. Вы упомянули Китай, Армению, есть Индия, в которой соотечественники имеют специальный статус, фактически специальный паспорт – когда вы приезжаете в Индию и заполняете форму, вы видите, что есть отдельный трек, по которому идут индийцы, живущие за рубежом. И в этом смысле, конечно, нужно, наверное, больше открытости для наших представителей.

– Вы абсолютно правы. Во-первых, это просто физический доступ в Россию без навязчивой цели людей физически вернуть. На самом деле, они, работая и живя там, но имея связь с Россией, имеют гораздо большую ценность для России. Они ее опыляют, они, как усы у кота, которые щупают внешний мир.

Второе – это вообще открытость России. Сейчас в условиях коронавируса и закрытия границ очень многие вдруг открывают для себя внутренний туризм и понимают, что у нас потрясающая страна, которую очень хочется показывать. Я когда привожу иностранных коллег, а это часть моего job description в «Карнеги», постоянно вожу их в какие-то рестораны и показываю им Москву, вожу в какие-то музеи… не знаю, в Сандуновские бани. Стараюсь, если есть выходные, которые захватывают какой-то семинар, выехать с ними в Суздаль. И у людей открываются глаза, они говорят: а почему так сложно получить вашу визу? Если бы была возможность ездить и смотреть, мы бы все понимали, что это нормальная классная страна.

Особенно много это звучит у людей, которые не профессиональные русисты, а, допустим, американские и европейские китаисты или арабисты. То тесть здесь достаточно открытия границ, не дожидаясь того, когда нам отменят визы в Евросоюз, просто введения безвизового режима для всех стран ОЭСР в качестве первого шага. Или для граждан Китая. Это привело бы и к развитию сервиса.

И третья очень важная вещь – нам нужно максимально подтягивать население к возможности понимать внешний мир, а это очень сильно завязано на английский язык. То есть сделать упор в школьном образовании для того, чтобы всех дотащить до такого уровня английского, на котором говорит Северная Европа, да, и Германия, везде, по всей России. Это огромный ресурс и для внутреннего развития, и для внешней политики.

Это очень важные конкретные рекомендации. Действительно, безвизовый режим в одностороннем порядке для граждан ОЭСР – это абсолютно очевидная мера, о которой мы говорили больше чем 10 лет назад, когда речь шла о создании московского международного финансового центра, был такой проект. Эти предложения были отвергнуты на самых разных уровнях, потому что многие считают Россию великой державой, которая не может в не симметричном порядке принимать такие меры.

Язык – это тоже важное направление изменений. Мне кажется, очень важным был опыт 2018 г., когда Россия фактически на месяц пошла по вашему пути - пыталась научить английскому языку полицейских, пыталась давать визы в суперупрощенном порядке. И для многих иностранцев это был исключительный опыт: они увидели Россию, причем не только Москву, увидели, какие гостеприимные замечательные люди живут в нашей стране. Оказалось, что Россия, если захочет, может быть открыта.

– Здесь очень важен здесь и второй аспект – россияне, столкнувшись с иностранцами, увидели, что это не те страшные люди, про которых им часто рассказывает «Первый канал», и представители стран НАТО – это не враги и не шпионы, а это нормальные люди, с которыми можно общаться, вступать в романы, выпивать, праздновать. Это тоже очень важно для нормализации всей внешней политики, что мы не находимся в кольце угроз.

Вы упомянули «Первый канал». Мне кажется, это тоже важный элемент внешней политики – перестать рассказывать по телевизору, что нас окружают враги.

Раз уж мы столько раз упоминали Китай и так как вы специалист по Китаю, давайте поговорим про него. Как должны быть устроены российско-китайские отношения? И что российские элиты должны знать о Китае для того, чтобы построить эти отношения так, чтобы они приносили выгоду в первую очередь России?

– Политика на китайском направлении уже довольно неплохая. Я ее часто критикую, но в целом это та политика, которая может быть образцом для многих других направлений. У нас гораздо большие проблемы на европейском, американском и прежде всего на направлении постсоветского пространства.

Понятно, что мы должны максимизировать возможности, имея под боком такую же по структуре экономику, как Европейский союз, растущую большими темпами, которая нас абсолютно дополняет, это один из источников технологий. При минимизации рисков, потому что эта страна – один из лидеров будущего мира, противостояния с США. Непонятно, какую форму оно примет, но это стержневой нерв мировой геополитики на ближайшие 30–40 лет.

« Здесь России очень важно не попасть в зависимость от Китая – большую, чем сейчас. »

Понятно, что асимметрия всегда будет, у нас не было симметрий ни с США, ни с ЕС, очень важно уметь эту асимметрию балансировать. Когда у вас 40% торговли завязаны на ЕС, вы знаете, как пользоваться Стокгольмским арбитражем, как играть на противоречиях Берлина и Брюсселя, как сталкивать между собой конкурирующие европейские компании.

В Китае есть один рыночной субъект – Коммунистическая партия Китая. И там 40% торговли, инвестиций, кредитования это уже попадание в капкан. Чтобы этого избежать, России нужно проводить очень выверенную политику, которую мы и стараемся проводить. Возможно, недостаточно успешно. Потому что мы сами себе отсекли драйвер внутреннего развития. Чем больше будет рост ВВП, чем больше у нас будет крутых технологических компаний, тем меньше мы будем в односторонней зависимости от Huawei, или китайского кредитования, или китайского рынка. Это будут дополнительные опции для нашего роста, но не единственные.

И второе – это баланс в нормальных прагматичных отношениях с Западом, которые гораздо шире, чем отмена санкций. Китай и США, судя по всему, вступают в очень жесткую конфронтацию, которая уже не только про экономику, финансы, краденые технологии, она и военная, и идеологическая. И здесь России очень важно понимать, что она не должна занимать ни ту, ни другую сторону. Россия должна иметь хорошие отношения и с Западом, и с Китаем. Нужен просто набор довольно прагматичных действий по улучшению отношений с Западом и возможности использовать ресурсы Японии, Индии, стран АСЕАН для балансировки китайского присутствия на российском Дальнем Востоке и в экономике в целом.

– Я живу в Европе, и последние несколько лет я наблюдаю как раз ту проблему, о которой вы говорите, с точки зрения европейцев. Они многолетние союзники Америки, но не хотели ввязываться в это противостояние с Китаем. Но потом Китай совершил несколько ошибок в Европе, которые привели к тому, что Европа в этом противостоянии фактически стала двигаться в сторону Америки уже исходя из своих интересов.

Россия, так или иначе, как вы сказали, это европейская страна. Россия, возможно, будет двигаться в ту сторону, в которую сегодня идут условные Грузия или Украина, становиться частью европейского общего рынка. Вы говорите, что Россия должна при этом соблюдать нейтралитет, но если Европа будет проводить антикитайскую политику?

– Я не считаю, что России следует двигаться в сторону интеграции с Европой, кроме нормализации отношений – возможны зоны свободной торговли… ну это отдельная счетная задача, вы, как экономист, знаете лучше. Плюс либерализация визового режима, устранение вмешательств во внутренние дела европейских стран и т. д. и стратегическое решение вопроса, как Россия реагирует на европейские чаяния ряда элит в Беларуси, Украине и т. д.

Мне кажется, что России очень важно успокоиться, понять, сколько ресурсов мы тратим на удержание этих остатков Советского Союза в периферии нашего влияния и сколько мы получаем от этого выгод? Мне кажется, баланс очевиден:

« надо всех отпустить и искать стратегическую автономию. »

Утрата этой стратегической автономии мне бы виделась скорее как упущение для России. Будучи ко всем дружелюбными, желая торговать, дружить и т.д., но не вступая в какие-то отношения, которые нас связывают, будь то союзнические отношения типа НАТО, будь то жесткий чек-лист, который нам выпишут в Брюсселе, не обязательно соблюдая наши интересы, как мы будем идти к продвинутому соглашению о свободной торговле. Мне кажется, это все от лукавого. Да, мы можем быть европейской страной, свободной страной, с рыночной экономикой и действующими судами без вектора политической евроинтеграции. Потому что нам нужно это для себя, а не чтобы войти в какой-то престижный клуб.

– Спасибо большое. На самом деле это замечательная возможность закончить нашу беседу на таком очевидном образе прекрасной России будущего, независимой страны, которая выбирает внешнюю политику исходя из своих собственных интересов, для того чтобы сделать себя богатой, мирной, свободной и безопасной страной.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции VTimes.

Спасибо, что читаете эту статью!

Поддержите VTimes, чтобы мы могли продолжать работать для вас.

На этом сайте используются средства веб-аналитики, файлы cookie и другие аналогичные технологии. Также могут обрабатываться ваши персональные данные. Подробности в Политике конфиденциальности.

Для работы с сайтом подтвердите, что вы ознакомились и согласны с условиями Политики.